@ap   3 months ago visitor: 82   follow: 1   favorite: 0

Мой папа - Морра

Папа болел давно и долго, и я не помню его здоровым. Мир без таблеток, сезонных обострений и визитов к психиатру прятался далеко снаружи. Папа был словно бы един в двух лицах, которые сменялись одно на другое за несколько секунд. Он всегда был удивительно безобидный и даже немного беспомощный, но болезнь брала верх, и мы вместе - вместе с ним - пытались угомонить её. Ничто не существовало вне этого контекста, и вокруг папиной болезни вращался весь наш мир. Каждый приступ - трагедия, и к этому невозможно было привыкнуть, нельзя закрыть глаза, нельзя спрятаться: смотри и бойся. Наш дом стал тихим и запакованным в тысячи ограничений - и осмысленных, и бесполезных, появляющихся из отцовской болезни и из его же капризов в неизвестно какой пропорции. Вокруг нас была огромная стена: мама уставшая, и одинокая, и уже совсем не такая жизнерадостная, очень молчаливый брат с бледной кожей, как у дорогой фарфоровой куколки, и я сама - а папе нужен был отдых и сон, папа устал, папа устал от лекарств. Домашний обед начинался вполне неплохо - а заканчивался полными ярости окриками, ударом кулака по столу, напряжённой тишиной. Мы через силу проглатывали еду, стараясь не делать резких движений. Когда - если - отец вставал и уходил, захлопнув за собой дверь гостиной, было в чём-то даже лучше - можно было не задерживать дальше дыхание, пытаясь только не расплакаться унизительно у него на глазах от обиды, от страха, что так будет всегда, от ужаса стать однажды такой же - и слёзы катились одна за другой, подсаливая остывающий суп или разжаренную с яйцом картошку.

Очередной срыв случался всегда. Мы были как племя на далёком тропическом острове, отстраивающее раз за разом свою деревню на склоне вулкана после нового извержения. Папа приходил - возвращался - в себя и мы чувствовали, как он ждёт нашего прощения, и перебарывали себя, и заговаривали с ним о чём-то обычном, бытовом, и он знал, что его любят, и что он прощён, и что рядом были, есть и будем мы. Я погружалась куда-то глубоко внутрь своей головы и много тягостно думала об этом: о нас, и о нём, и ещё о хлипких полуразрушенных домишках на склоне вулкана где-то на тропическом острове. Последнее было легче лёгкого, потому что цветы на комоде у обеденного стола разрослись настолько буйно, что образовывали полог из тёмных листьев над нашими головами. Фантазировать об этом было гораздо проще, чем думать о чём-то ещё.

Мы жили в невидимом пузыре, запертые, как в заповеднике, сросшиеся друг с другом почти намертво. Внутри было много плохого: были тревоги о перебоях в поставках таблеток, о том, что лекарства хранились в ненадлежащих условиях и не подействуют, что невовремя уйдёт в отпуск папин доктор; было отчуждение и обида на то, что всё это случилось именно с моей семьёй - обида ни на кого, просто в пустоту. Но было и много хорошего: держась друг за друга крепко-крепко в нашем крошечном пространстве, мы создавали свою вселенную, заменявшую всё, что только могло быть снаружи. Тихо-тихо, боясь не разбудить папину болезнь, мы рассказывали сказки, и сами воображали бесконечно, и учились радоваться мелочам, и притворялись, как будто вокруг магический, волшебный мир - и в конце концов поверили в это. Я всё пыталась понять, что же такое с нами происходит. Ребёнком я много злилась на отца - за его резкость временами, за тревожность и за ворох бессмысленных капризов. - но потом перестала: он ведь просто был нездоров. Подростком я много злилась на маму - за то, что она выбрала его - но потом перестала и это тоже: она просто любила его. А потом злость перестала занимать меня, и я увидела нас со стороны: хрупкий, так и не повзрослевший до конца брат, ранимый и замкнутый, не видящий в себе себя; мама - обессиленная и потерявшая всех, кроме нас, очень красивая и смешливая - но уже давно с посеревшими волосами и глазами очень спокойными; и папа, которого я так долго не могла понять, а потом испугалась, как же ему пусто и тяжело.

Мой папа - Морра. Морра из Муми-дола, которая садится на любой костёр и замораживает всё вокруг - на самом деле потому, что хочет согреться. Моррой пугают детей, но она так тоскует, что разрывается сердце - ещё и от того, что выразить она этого не может.

Так мы и жили. Снаружи проходил наш с братом подростковый возраст, школьные драмы и взросление, мамино одиночество - и ещё девяностые, Вторая чеченская, Война трёх восьмёрок, экономический кризис, Марш миллионов, присоединение Крыма и много другого, чего мы почти не заметили. В наш заповедник раненых людей никому не было хода. Страшно было - сначала маме, а потом мне - впустить кого-то, приблизить, довериться и показать, что тут творится, такое тайное и болезненное, целиком из страданий и нежности, из удручающе бытовых проблем и волшебства.

Тебя я помнила много лет - мы несколько лет сталкивались то тут, то там - по учёбе, в компаниях друзей. Ты был славный и добрый к людям. Когда в моем крошечном мире что-то шло не так, ты замечал неладное и спрашивал, всё ли в порядке. Ты думал, я очень грустная, и я ничего не могла тебе рассказать. Помню, ты радовался моим успехам, даже когда я была где-то на обочине круга твоих знакомых, так что еле уследишь боковым зрением. Помню, расстроился, когда я не пошла на какую-то студенческую вечеринку - мне тогда надо было ехать домой, успокаивать отца, и ты не мог этого знать, а мне нельзя было таким делиться. А вокруг тебя были люди - так много людей - и шум, и споры о политике, искусстве, философии, и красивые начитанные девушки, и друзья с оригинальными увлечениями, а я думала о том, как приятно ступать по замёрзшему снегу, ломая обледеневшую на нём корку, пока идёшь домой и не знаешь, что там, а надеешься только на лучшее; и ещё о том, что скульптуре в институтском дворе некому смахнуть иней с замерзших плеч. Мы шли как-то случайно с тобой с умного документального фильма на актуальную тему - твои настоящие друзья все как один не смогли, и я размышляла, насколько же тебе сейчас неловко. Мы шагали вниз по Тверской, ты горячо рассказывал правильные красивые вещи, до которых мне было не дотянуться, и тебе светили кумачом кремлевские звёзды - так мне тогда казалось. Но потом ты спросил меня, и лёд разбился, и я призналась: мой папа - Морра. Твоя мама - птичка-синичка, так ты сказал. Точь-в-точь. Стена упала, лопнул пузырь, и мы дотронулись друг до друга. Наступила весна.