@mt190298   2 months ago visitor: 146   follow: 2   favorite: 0

Выходные

Мы ехали недолго, но успели постоять в пробках. В маршрутке нас сильно тошнило, при этом все время хотелось курить. Мы проезжали поля, многоуровневые дорожные развязки, косые деревенские домики, серые, блестящие от дождя гиппермаркеты, видели пару храмов и памятников авиапромышленности. Раньше Н. был закрытым наукоградом, и с тех времен осталось несколько заводов и ощущение совка. Весь город состоял из одной длинной улицы и отходящих от нее проездов, словно высокий сорняк с толстым стеблем и ланцетными листьями. Современные дома соседствовали с развалинами-пятиэтажками, в которых и лифтов-то не было. Из хорошего - было довольно зелено, стоял крепкий сосновый дух, асфальт тротуаров был засыпан шишками.

Мы вышли на одной из центральных остановок, но все вокруг напоминало спальник большого города: винный магазин, эдакий алкогольный рай для непритязательного потребителя, универмаг побольше, для «благополучных», и бесконечные желтые глаза одиноких квартир. Нас встретил ее друг или парень, я не знала, кем он теперь был для нее. Они не расставались со школы, он был на пару лет старше, у нее умерла мать, беременность, выкидыш, а потом передоз - все это я узнала, когда мы лежали в больнице, и с тех пор старалась не расспрашивать.

Мы сразу пошли к нему домой, по дороге прихватив энергетиков и запас доширака. Квартира была совершенно убитая. Невнятного зеленоватого цвета обои местами отклеивались, на полу был линолеум, кошачий лоток встретил прямо у порога, а сам кот был не очень-то рад гостям. Я взяла себе хозяйские тапки и пошла переодеваться. Я всегда переодевалась у них в гостях, это странным образом придавало мне ощущение сексуальности, которое обычно не рождали шорты и застиранная футболка.

Крохотная кухня, слив раковины забит остатками еды, в холодильнике - кастрюля макарон и майонез. Я заварила себе доширак, чтобы чем-то заняться, пока они обсуждали общих знакомых, биткоины и то, как трудно теперь найти работу. Оказалось, в планах было съесть печенья; она испекла печенье пару месяцев назад, и от него до сих пор оставалось несколько кусочков.

Я плохо понимаю, что мне нужно, а что нет, чего мне хочется, а чего мне нельзя. Одним словом, у меня неважно развита связь с собственным нутром. Я скорее думаю о том, что от меня ждут другие. Поэтому я согласилась. А, может, мне захотелось. Этого я никогда не пойму. Я не смогла найти причину. Разрушить себя, причинить себе боль, казалось, что я этого заслуживаю. Вместе с тем меня тянуло сделать что-то безумное, нарушить границы, освободиться от тревоги.

В общем, я ела печенье, сидя в кресле на колесиках на чужой кухне в чужом городе. Кот стоял на подоконнике и на его морде отражалась борьба между когтистым чудовищем и другом человека. Она сидела на табуретке и пыталась жевать, жалуясь на специфический вкус. Он вытряхивал крошки из пластикового файла с печеньем.

Накрыть должно было не сразу, минут через сорок. Мы пошли в большую комнату, хотя особенно большой она не была, просто больше других. Незаправленная кровать, раскладной диван, скамейка для пресса, на которой стоял ноутбук, большой шкаф с орнаментом и зеркалами, сильно выбивавшийся из обстановки, и кошачья когтеточка. Незастекленный балкон, со стулом и всяким барахлом, сидя на котором можно было с высоты третьего этажа следить за прохожими и проезжающими машинами. Это был последний по-летнему теплый день сентября, и курить, глядя в черное, вязкое небо с редкими пузырьками звезд было особенно приятно. Иногда снизу доносились пьяные крики и грохот.

Не могу вспомнить, о чем они говорили. Что-то про кота и про то, большая грудь лучше или маленькая, про друзей, которые должны были еще подойти, про музыкальные фестивали и бэд трипы. Я молчала, и они догадывались, что мне было скучно или плохо. Впрочем, это не помешало им поймать настроение. Речь становилась быстрее и беспорядочнее, движения заторможеннее и реже. Мы вернулись с балкона, и она ходила по комнате, сопротивляясь, а он сдался и повалился на подушки, глядя в потолок. Кот поочередно атаковал каждого из нас, а думать становилось все труднее. Они хотели посмотреть какое-нибудь паршивое кино, чтобы расслабиться и посмеяться, и мне пришлось согласиться.

Фильм про динозавров воспринимался плохо. Иногда мне казалось, что они вот-вот выбегут из экрана, а иногда - что они стоят на месте. Я засыпала, и просыпалась, и не спала совсем, мне было неудобно лежать, холодно и жарко. Я начала чувствовать голод, снова на кухню. В ход пошел второй доширак, потом фисташковое мороженое, потом третий.

Пришли другие люди. Я смутно различала голоса и фигуры, продолжая механически закладывать в себя лапшу. Голод был неутолим. Представляю, невидящий взгляд направлен в стену, подбородок в масле, трясущиеся руки, я даже не поздоровалась. Они тоже были странные: один - невысокий, все время пытался узнать, что с ним будет от этого печенья, второй - крупный, говорил не своим голосом и пугал первого ради смеха.

Чувствуя себя желе, я перетекла из кухни в спальню и повалилась на кровать. Динозавры все еще ели людей. Я попробовала натянуть на себя плед, но получилось укрыться только наполовину. Кровь сжималась и расширялась в венах, голова перевешивала тело, руки и ноги прилипли к одеялу. Мысли неслись, как скоростные поезда, но в отличии от поездов их невозможно было рассмотреть, словно каждая состояла из одного вагона.

Я вдруг стала испытывать страх. Он затапливал, обволакивал, утягивал, им наполнились, комната, квартира, город. Страх был везде, и все было направлено против меня. Мне казалось, я умру, меня убьют, изнасилуют, я никогда не вернусь домой, никогда не увижу родных, никогда не открою глаза, никогда не прийду в себя. Я падала, падала и парила одновременно, словно маленький оранжевый шарик лавовой лампы, запертый в сосуде, обреченный на бесконечное движение.

Она лежала рядом и пыталась позаботиться обо мне: поправила плед, спросила, в порядке ли я, предложила пойти покурить и сказала, что двое пришедших парней не сделают мне ничего плохого.

Помню хлопание входной двери, титры и музыку, ноги запутались в пледе, судороги, темнота. Я вставала несколько раз, босая ходила к ним в комнату, потом разделась, заползла под одеяло и, наконец, уснула.


Утро было сырое, туман цвета молока, небо как будто не существовало. Мы стояли на мокром балконе, они курили, а я не могла. Обняв себя руками, я смотрела в окна дома напротив. Я люблю заглядывать в окна, словно на мгновение погружаешься в чужую жизнь, и все ее проблемы и девиации кажутся тебе занятными.

Мне нужно было понять, что же произошло, что все время происходит, что со мной не так. Почему темнота, явно существующая в какой-то части моей грудной клетки, захватывает, расползается, набухает, словно метастазы, подчиняя себе здоровую часть меня. Я оправдывала себя тем, что мне нужно подкармливать мою темноту, чтобы она однажды не взбрыкнула, и я не оказалась одна в кровавой ванне. Я думала, это контролируемый взрыв: идешь, творишь черт знает что, приходишь в себя, возвращаешься домой, живешь дальше. Темнота сыта, можно заниматься делами. Но этот воздушный замок рушился на глазах, рушился в трясущихся руках, в сухости во рту, в затрудненном дыхании.

Я собрала свои вещи, натянула вчерашнюю одежду и сказала, что мне пора. Они настояли на том, чтобы проводить меня до остановки. Мы шли, и я отчетливо понимала, что что-то изменилось лишь в одной из трех жизней. Садясь в маршрутку, я махала им вслед и чувствовала, что больше не вернусь, потому что пора зажигать свет.