@theo   2 weeks ago visitor: 34   follow: 0   favorite: 0

Недетское Путешествие. Глава 8. Гарри

Следующим в списке был Гарри. Я добрался до его городишки без всяких приключений и сразу понял, что скучнее места в жизни не видел. Там только и было что с полдюжины деревянных развалюх, тлеющих под палящим солнцем на главной площади: администрация, рынок, кафе ”Пиво-Мороженое”, клуб, общественный туалет и дом Гарри.

Из живности там были только жирные глянцевые мухи да оболтус Эдди, который, задрав лапу, бессовестно метил какой-то несчастный памятник. Я такое не люблю. Чистое варварство. Памятнику и так уже изрядно досталось от голубей.

Я, конечно, очистил памятник и от Эдди, и от голубей, но изгажен он был, можно сказать, безнадежно. Жаль. Настоящий ростовой бронзовый памятник какому-то пионеру. Стою, рассматриваю.

— Ну и чего вылупился? — спрашивает статуя.

— Рассматриваю, — говорю.

— Ты, Сири, как дураком был, так дураком и остался, — вздыхает статуя. — Платок у тебя есть хоть?

— Конечно, — говорю. — Только его доставать долго.

— Ничего, — отвечает статуя. — Давай. Мне торопиться некуда.

Ладно. Сажусь на землю, скидываю ботинок, стягиваю с правой ноги платок и подаю его статуе. Сам-то я платками редко по назначению пользуюсь, но, если просят, чего ж не поделиться.

Статуя берет платок и начинает вытирать им — это моим-то платком! — свою голову от голубиного помёта.

— Платку-то конец, — замечаю я статуе.

— И давно уже, — отвечает статуя. — Да чёрт с ним. Не в платках счастье. Привет, Сири.

— Привет, — отвечаю, присматриваясь к статуе. — Гарри?

— Он самый, — отвечает. — Собственной персоной в собственном соку.

— Скорее, в голубином, — поправляю я. — Но напомни, будь добр, чего ты успел совершить такого великого, чтобы настолько забронзоветь?

При этом стучу костяшками пальцев по его груди. Бронза. Бронза как есть.

— Ах, это… — Гарри небрежно отмахивается. — Особенности психики. Не могу ничего делать, когда жду. Вообще ничего. Бронзовею и всё тут.

— Чего ждешь?

— Да чего угодно.

— Ну, например? Вот чего ты ждал, когда я тебя тут обнаружил?

— Дай подумать… А, ну точно. Своего дня рождения.

— Так оно у тебя в августе.

— Конечно. Пятнадцатого.

— А сейчас октябрь.

— Вот черт! Тогда… Тогда, значит, Нового года жду. А еще шестнадцатилетия. Мне на него обещали мопед подарить.

— Ясно. И что, так и будешь тут торчать в виде статуи, пока новый год не наступит?

— Вовсе не обязательно. Если что интересное случится, могу и поучаствовать. Но обычно ничего не случается, так что только и остается ждать.

— А я тебя, — говорю, — как раз хотел в поход позвать. Старую команду собрать. Молодость, беззаботность и всё такое. Это тебе как? Интересно?

— А то!

У Гарри аж глаза загорелись. Он совсем оттаял, стряхнул с себя остатки бронзы и птичьего дерьма и стал тем самым Гарри которого я всегда знал.

— А кого ты уже видел? А кого еще нет? А куда дальше? Погоди, я сам скажу. Ты есть хочешь? Отлично, тогда… Тогда если мы выйдем прямо сейчас, как раз успеем на одиннадцатичасовой… Только придётся поторопиться. Ну, давай, Сири, ходу! Что ты застыл, как статуя!

А сам — ходу, ходу. Я за ним. Но Гарри у нас спортсмен, керлингом занимался, тут разве угонишься?

— Куда? Бежим? — кричу я ему вслед.

— На вокзал, — кричит он мне назад, даже не оборачиваясь. — В одиннадцать от Вейтэндхейста отходит экспресс до Хейстэндвейта. Если опоздаем, следующий только через сутки. А ты знаешь, как я ненавижу ждать.

Переспектива провести сутки на вокзале в обществе бронзовой болванки мне тоже не улыбалась. Я поднажал и кое-как догнал Гарри. Какое-то время мы неслись с ним по дороге бок о бок, оставляя за собой длинный шлейф пыли — совсем как пара диких мустангов из какого-то старого фильма про индейцев. Мне даже послышался стук копыт.

Потом вдруг понимаю, что не послышался.

Прислушиваться на бегу — всё равно что принюхиваться когда плывешь брассом, но я не сдаюсь. Через минуту становится ясно: стучу не я — стучит Гарри. Стучит на каждом шагу.

— Стой, раз, два! — командую я, и мы оба замираем на месте, жадно глотая воздух, точнее, оседающие клубы пыли.

Я беру Гарри за плечи и легонько встряхиваю. Так и есть: в голове у него что-то гремит. Всматриваюсь в глаза. Естественно, ни одиной мысли там нет.

— Так, — говорю. — Соберись. Колись, в чем проблема.

Гарри трясет головой. И, чем дольше он трясет ей, тем тише в ней что-то гремит. Наконец, смолкает совсем, и в глазах Гарри появляется хоть какой-то смысл.

— А? Что? — спрашивает он.

— Нет уж, — говорю, — это ты мне объясни, что за “А” и что за ”Что”? А то мне показалось, будто у тебя мозги на бегу бронзовеют.

— Не показалось, — сообщает Гарри. — Бронзовеют. Только не обязательно на бегу. Достаточно, чтобы я торопился. Когда тороплюсь, вообще ни о чем думать не в состоянии. Вот мозги и бронзовеют.

— Погоди. Получается, ты бронзовеешь, когда чего-то ждешь и когда куда-то спешишь?

— Ну, в общем, да.

— То есть, — говорю, — большую часть времени. Здорово, ничего не скажешь. А этот твой вокзал… Он далеко?

— Минут через двадцать будем, если поторопимся.

— А сколько сейчас времени? — уточняю.

— Одиннадцать часов ровно.

— А поезд отходит?

— Одиннадцать ровно.

— Значит? — намекаю.

— Мы опоздали! — выдыхает Гарри и разом обращается в статую.

Тут же, откуда ни возьмись, слетается стая голубей во главе с Эдди.


К вечеру я допёр Гарри до станции, втащил подальше от голубей под навес и тут же уснул. Когда проснулся, был уже следующий день. Одиннадцать ровно, судя по медленно отходящему от платформы поезду.

Я посмотрел на поезд, посмотрел на своего неподъемного друга, прикинул все за и против, вздохнул и, поправив на Гарри съехавшее одеяльце, бросился догонять поезд…